Профессия "Волкодав"

189 р.

Сергей Самаров «Улыбка киллера» Третья книга новой мини-серии (Книга выходит в авторской редакции).

Описание товара

Во второй книге мини-серии отставной подполковник Виктор Вячеславович Кукушкин все-таки выясняет, что за человек скрывается под псевдонимом «господин Генералов». Этим человеком оказывается бывший начальник отдела разведки бригады, в которой служили Кукушкин и его жена капитан в отставке Тамара Змиева. Но это, в принципе, ничего не меняет. Полковник в отставке Самохин уважаемый человек и подполковником Кукушкиным, и его женой Тамарой Змиевой. Только вот сам Виктор Вячеславович, понимая, что Самохин был выведен на него Тамарой, никак не решается сказать ей об этом, считая, что такие слова будут равносильны обвинению в предательстве. Она тоже ничего не говорит мужу. При этом Виктор Вячеславович ведет себя с женой так, словно он перед ней виноват.
Ситуация эта растягивается, и она тягостна, видимо, для обоих. Но признаваться, и обострять ситуацию не хочет никто – ни муж, ни жена… Они так же продолжают вместе работать. И только чрезвычайные обстоятельства заставляют Тамару признаться мужу. Она не удивляется, что он все знает. Она лучше окружающих понимает, что такое военный разведчик. А эти чрезвычайные обстоятельства ставят под постоянную угрозу жизнь и самого Виктора Вячеславовича и его жены. Одновременно с этим отставному военному разведчику приходится решать и другие задачи. Можно сказать, просто человеческие. Со-бытия убеждают его, что не бывает, как в кино, характеров людей только черных и только белых. И недруг, и взяточник могут оказаться в какой-то ситуации благородными людьми, которых хочется причислить к друзьям…

ПРОЛОГ

Вернувшись домой, я не стал предъявлять Тамаре никакие претензии, даже не сказал ей, что определил, кто такой «господин Генералов». Сообщи я это, ей пришлось бы «вертеться», придумывать, что сказать, чтобы себя не выдать. А мне было бы неприятно наблюдать, как она пытается меня обмануть. Обман никогда не вызывает дальнейшего доверия, а уж обман, поро-жденный предыдущим обманом – тем более. Я застал ее уже дома – только что вернулась от майора Никифорова. Вячеслав Петрович, по своей традиции, напоил Тамару крепким чаем так, что ей было трудно уснуть.
– Докладывай, товарищ киллер, кого сегодня убил? – потребовала она от меня в шутку, но в каждой шутке, как известно, содержится определенная доля истины.
– Кажется, я – никого… – я коротко, возвращаясь к армейским своим привычкам, расска-зал ей о своей работе с лазерным звукоснимателем, о том, как уголовники застрелили двух офицеров ФСБ, как я передал тем же уголовникам заключение эксперта. И как Генералов по-обещал не использовать меня при ликвидации уголовников двух противоборствующих группи-ровок. Чему я, честно говоря, был предельно рад.
Утром мне предстояло рано выехать в областной центр на встречу с заместителем на-чальника областного управления ФСБ полковником Альтшулером, и потому я, завершив рас-сказ, начал собираться ложиться.
– Ты что такой хмурый? – спросила Тамара. – Я, честно говоря, уже забыла, как твоя улыбка выглядит… После той истории на автозаправке ты ни разу, кажется, не улыбался. А ну-ка – улыбнись! Это приказ! Категоричный!
Я проявил все свои актерские способности, и постарался изобразить на лице обаятель-ную улыбку. Мои старания, видимо, увенчались успехом, хотя и не полным.
– А почему улыбка такая грустная? Веселее надо улыбаться, товарищ подполковник… Про глаза не забывай. Вот так… Улыбаться следует не только ртом, но и глазами. Иначе твоей улыбке не поверят. Все. Вот теперь отправляйся спать. А завтра должен проснуться с улыбкой. Обязан проснуться с улыбкой. Я проверю.
Раньше я часто улыбался. Вообще слыл улыбчивым человеком, с нужным, без перебора, чувством юмора. Но все невзгоды последних лет, постоянные финансовые трудности после выхода на пенсию, кажется, сильно меня придавили, и я улыбаться разучился. Сам не мог уже вспомнить, когда я демонстрировал свою улыбку обществу. Наверное, это зря, наверное, улы-баться следует чаще, – решил я сам про себя. Подобное, говорят, притягивается подобным. После демонстрации улыбки и причины для нее сами собой появятся. С этими мыслями я бла-гополучно уснул.
Проснулся, как обычно, рано, когда на улице было еще темно – осенний рассвет прихо-дит всегда поздно, даже зимой с утра бывает светлее, это от снега, как я понимал. Осень уже обозначилась конкретно, тем не менее, заморозков еще не было даже по ночам, и потому дом я пока не протапливал. И даже шланг с водопроводной водой еще не убрал, как обычно убираю на зиму, на чердак бани, предварительно слив с него всю воду, до капли. А вода в кольцах шланга собираться любит, и сливать ее бывает не просто. И потому я зажег лампочку на крыльце, протащил шланг, приготовил автомойку, и принялся прямо у дворовых ворот мыть машину, которая за короткое время моих поездок успела загрязниться, несмотря на то, что до-ждей не было, и из-под колес встречного и попутного транспорта вместо грязи летела только сухая пыль. Мытье машины я закончил, когда уже рассвело. Выключил лампочку на крыльце, обошел вокруг «Камаро», любуясь ее спортивными формами, после чего задумался о своей спортивной форме, взял из дома снарядные перчатки, и ушел за дом, где у меня стоял турник, и висела боксерская груша. Как и полагается, сначала я сделал интенсивную разогревающую зарядку, чтобы не «потянуть» не разогретые мышцы, после чего выполнил несколько силовых упражнений на турнике, и три минуты с высокой степенью интенсивности избивал боксерский мешок. Через три минуты традиционно уже начинают болеть костяшки пальцев, потому что я спортивный эластичный бинт не использую – умышленно «набиваю» на костяшках жесткие мо-золи.
Когда, завершив занятия, я относил домой снарядные перчатки, на крыльце встретил Та-мару, только-только проснувшуюся. Обычно она встает раньше. Видимо, долго не могла ус-нуть после крепкого чая майора Никифорова. Да и нервные переживания последних дней, видимо, сказывались. Все-таки, пятьдесят семь лет – это не двадцать семь, когда нервы у Тамары были настолько «железные», что ей завидовали многие боевые офицеры спецназа. Особо они завидовали ее хладнокровию, и умению мыслить и действовать нестандартно. Но это у нее не приобретенное качество. Это в крови, как у многих чеченцев.
Я улыбался ей. Старательно вкладывал улыбку в глаза. У меня это получалось легко по-тому, что я не хотел говорить с женой о возможной ее работе на «господина Генералова». Маскировался, то есть. В такие моменты у меня обычно наступает мобилизация организма, и все мне дается легко. Далось и в этот раз. Тамара моей улыбке поверила, и заулыбалась навстречу. Только вот я, в отличие от жены, видел в ее улыбке наигранность.
Но сам я улыбаться просто учился заново. Я уже обдумывал свою предстоящую встречу с полковником Альтшулером, и решил, что лучшее противодействие всем его подозрениям бу-дет в моей улыбке. Это не должна быть улыбка дурака, а просто добродушная улыбка челове-ка, у которого все хорошо. У которого настроение прекрасное. И он готов своим настроением делиться с другими.
При этом я не забыл и о второй своей задаче. Я дал себе слово офицера привезти ста-рушке-вахтерше в офисном здании на проспекте Победы мешок шерсти ньюфаундленда. То, что старушка не знала, что обещание ей дал офицер, роли не играло. Я надеялся, что та пара уголовников, что входила в здание по пропускам, а уходила, пропуска не отметив, ничего плохого вахтерше не сделала. И вообще, у нее уже должна была бы к их приходу закончиться смена, если можно дежурство назвать рабочей сменой. Хотя я и не знал точное время, когда одна смена заканчивается, а следующая начинается. Но, дав слово офицера бабушке, пусть даже и по другому поводу, я словно бы взял ее под защиту. И даже подумывал о том, что горе Бобу и Валету, если они еще и в бабушку выстрелили. Вне зависимости от того, кто стрелял. Наказание должны понести оба. Они, скорее всего, наказание и понесут со стороны бойцов группы центра специальных операций ФСБ. Но всякое может случиться. Могут ведь и «уйти» или заранее почувствовав неладное, или в самый критический момент. Гоняться за ними, и искать их я не собирался. Но стал бы искать в том случае, если бы они посягнули на жизнь бабушки-вахтерши. Предупредить ее, не выдав себя, я возможности не имел. И такое предупреждение попросту провалило бы мои действия. Но это и заставляло меня испытывать чувство вины, и хотелось побыстрее узнать, реальное это чувство или надуманное.
Открыв ворота, я задним ходом выехал со двора.
– Уже поехал? – вопрос Тамары я прочитал по губам, поскольку расстояние между нами было слишком большим, чтобы слышать шепот. Да и звукоизоляция машины мешала разобрать слова.
Но сам я играть в «глухой телефон» не собирался, и потому опустил в дверце стекло, и громко объяснил ей:
– К Петровичу хочу съездить. Он как-то говорил, что у него есть несколько мешков шер-сти с собаки. Я тут в городе одной бабульке пообещал. Заеду, спрошу.
– Пешком бы сходил… – предложили Тамара. – Там дорога такая, что не проедешь…
Я согласился. Заглушил двигатель, и вышел из машины.
– И вообще в нашем возрасте больше ходить надо, – добавила она. А то все на колесах и на колесах…
При этом имела ввиду, как я понял, не мой возраст, а и мой и свой… В этом я ее никогда не понимал. Тамара не разрешала мне называть ее бабушкой, хотя по возрасту она таковой уже являлась. Но никогда не забывала сказать мне про то, какой образ жизни следует вести в нашем возрасте. Иногда, случалось, я «взбрыкивал». Это потому что и сейчас еще мог провес-ти, скажем, десятикилометровый марш-бросок, «загнать» на этой дистанции взвод подготов-ленных солдат, а сам после марш-броска готов был трижды в оба конца преодолеть «полосу разведчика» . Сама Тамара, кстати, хотя и отставала от меня в беге, но отлично «на время» проходила в свое время «полосу разведчика». Могла дать солдатам некоторую фору. Чаще всего это касалось солдат-призывников, которых в спецназе обычно бывает примерно столько же, сколько и контрактников или же слегка меньше. Но призывники спецназа ГРУ – это обычно спортсмены разрядники, а порой кандидаты в мастера спорта или даже мастера спорта. В не-которых бригадах старались набрать призывников, имеющих успехи в спортивных единоборст-вах. Но наш командир бригады всегда старался подбирать пополнение из спортсменов-стайеров или лыжников и биатлонистов. Это потому, как он сам объяснял, что представители этих видов спорта умеют терпеть и пересиливать свою усталость. Научить бойца драться все-гда легче, чем научить его терпеть. Терпение – это уже характер человека. А в армию парней забирают тогда, когда их характер уже сформировался.
В этот раз, чтобы Тамара не подумала, будто я что-то против нее имею, я пошел к Петро-вичу пешком без возражений, даже слова про свой возраст не сказав. И только по дороге сообразил. что не Тамара передо мной заискивает, чувствуя свою вину перед мужем, а я заискиваю перед ней, ее же вину чувствуя, но не желая этого показать. Долго ли протянется такое положение, я не знал. Однако меня оно, не сказать, что сильно, но слегка угнетало.
Я уже прошел больше половины деревни – старик Петрович жил в самом начале ее, то-гда как я, практически, в самом конце – когда у меня в кармане зазвонила трубка «БлекБерри». Я уже давно по «голосу» различал, какая трубка звонит. Тем более, что свою родную трубку я носил в кожаном чехле на поясе, а трубку шифрованной связи с «господином Генераловым» всегда в одном и том же кармане своей камуфлированной куртки.
– Кукушкин. Слушаю вас, Валентин Юрьевич.
– Как дела, Виктор Вячеславович? Ты еще не в дороге?
– Нет. Еще по деревне гуляю. Пошел за собачей шерстью.
– Ну, хорошо, что и не за рулем, и хорошо, что не разбудил тебя.
– Я уже давно встал. Успел машину помыть, потом интенсивную тренировку провел. Чув-ствую себя в прекрасной форме. Хоть снова в армию просись…
– Как Тамара восприняла то, что ты меня «раскрыл»?
– Никак…
– То есть?
– Я ей ничего не сказал. И вас, товарищ полковник, попрошу держать ее в неведении.
– Как скажешь. Мне ваши семейные отношения, честно говоря, непонятны…
Самохин не стал отнекиваться, и убеждать меня, что никаких деловых отношений с моей женой не поддерживает. Но и я не стал углубляться в тему, обсуждать которую мне было не-приятно. Я вообще не любитель свою личную жизнь, свои чувства и переживания, выносить на публичное обсуждение. Даже самым близким друзьям никогда ничего не говорил, ни на кого не жаловался. И вообще считаю, что это не мужское дело – жаловаться. Лучше уж я сам в себе все буду носить. Сам я все переживу. А со стороны пусть думают, что у меня все хорошо.
– Вы, товарищ полковник, просто звоните, чтобы мое состояние узнать? – поинтересо-вался я. – Я потому тороплю, что уже подхожу к дому старика Петровича. Его собака меня ус-лышала, лает уже. Значит, сейчас и Петрович выйдет… У них собака вместо звонка. Только го-лос побасовитее, посерьезнее.
– Я хотел тебе сказать, что вчера дозвонился до Альтшулера. Потом встретились. Он вы-звал машину, и ко мне подъехал. Я дал ему прослушать запись. После выстрелов, он сразу по-звонило, и послал на место оперативную бригаду. И прямо из моего кабинета отдавал распо-ряжения. Короче говоря, там такая ситуация… Три трупа… Два офицера ФСБ – подполковник, начальник отдела следственного управления ФСБ, и майор из его отдела.. И старик-вахтер, кстати, ветеран войны, Герой Советского Союза. Видимо, свидетель…
– Или попросил уголовников вернуть пропуска с отметкой об убытии.
– Вахтер перед смертью успел нажать тревожную кнопку, приехала бригада Росгвардии из вневедомственной охраны. Но было уже поздно. Сразу вызвали бригаду следственного ко-митета. Перекрыли выход. Вызвали коменданта здания. Со стола вахтера пропал журнал зака-зов пропусков. Убийцы не пожелали, видимо, оставлять свои данные. Но их данные все равно есть и у Альтшулера, и у меня. Альтшулер знал, с кем работают его люди. Его интересовало, откуда у меня запись, что ты мне передал. Я ответил просто: оперативное мероприятие. Кто сделал запись, не сказал. Так что, ты можешь к нему спокойно заявляться. О тебе разговор да-же не возникал. Альтшулер знает, что у меня имеется свой штат оперативных работников. Я, кстати, попробовал разведать, прощупать ситуация относительно происшествия в «Белой ло-шади». Полковник от разговора ушел. Ну, у меня на этом все!
– Про группу ЦСН Альтшулер ничего не сказал?
– Нет.
– Вы его спрашивали?
– Конечно, нет. Я же не могу откровенно ему заявить, что все действия ФСБ контролиру-ются. Они привыкли сами всех контролировать. А тут – наоборот. Полковнику было бы просто обидно. Я просто сказал ему, что неплохо было бы проконтролировать выход Жорика Балак-лавского из «зоны». Там возможно начало войны группировок. И такую войну следует пресекать в самом начале. Самым категоричным образом. Альтшулер обещал подумать над этим вопросом… У него в распоряжении основательные силы. Думаю, с прибытием московской группы он решится и на самые резкие действия. Хотя по натуре он человек не резкий. Он больше вдумчивый аналитик. Еще вопросы есть?
– На парковке на проспекте Победы стоял микроавтобус со спецназом ФСБ. Они в чем-то принимали участие?
– Ни в чем. Спецназовцы покинули свою машину только после того, как приехала бригада Росгвардии. Но они даже не знали, в какой кабинет пошли их старшие офицеры… Бездарная работа. В регионах ФСБ, на мой вкус, вообще отвратительно работает. Одно они знают – кто против действующей власти, тот враг.
– Бездарная работа, – согласился я. – Настоящие враги государства могут быть и за власть, и даже в нее входить, быть составной частью.
– Вот и договорились. Тогда – до связи. После визита к Альтшулеру мне позвонишь?
– Обязательно, товарищ полковник.
Он отключился от разговора. И я убрал трубку, поскольку увидел, что старик Петрович вышел на крыльцо. Издали мне его лицо показалось очень мутным, страдающим. Подойдя ближе, я убедился, что не ошибся. Похоже было, что Петрович сильно страдал от извечной мужской болезни, тем не менее, услышав лай собаки, на крыльцо вышел. Собаку сразу загнал в дом. Я вообще-то уже говорил ему, что собак не боюсь, а ньюфаундленд – это такая собака, что агрессию к постороннему человеку проявляет только в случае защиты себя или хозяина. Но люди, особенно это касается дачников, кроме которых в нашей деревне посторонних редко встретишь, просто пугаются размеров собаки, и потому Петрович своего ньюфа привык при по-явлении людей загонять домой.
– Утро доброе, Петрович! – сказал я, пожимая его сухую, и почти изможденную годами руку. – Как самочувствие?
– Спасибо, хреново. Стариком совсем стал. Вчера вот день рождения был, восемьдесят три стукнуло. Раньше, помню, что для меня было бутылку самогонки выпить? Только в разгон пойти… А вчера с одной бутылки свалился…
– Может, самогонка была крепкая? – предположил я.
– Обычная. Сорок лет уж гоню. Всегда одинаковая. Сегодня еле встал, глаза ничего не видят, мотает всего из стороны в сторону.
Глаза у Петровича, в самом деле, были красными и воспаленными, и синие мешки под ними. Кто раньше Петровича видел, знает, что эти мешки ему вообще-то не присущи.
– Прошу вот у старухи, а она говорит: «Ты хоть раз за всю жизнь на утро себе что-нибудь оставлял!» Все, стало быть, выпил. И денег не дает. А мне для здоровья хоть «чекушечку» бы принять. Не выручишь финансами, Вячеславыч?
– А я как раз тебе принес. Ты как-то говорил, что у тебя полон дом мешков с собачьей шерстью. Мне мешочек как раз нужен.
Я вытащил из кармана пятитысячную купюру, и протянул старику. Он схватил радостно.
– Подожди, сейчас вынесу. В дом уж не зову. Там собака…
– Я подожду…
Не прошло и минуты, как Петрович появился. И принес большой пластиковый пакет для сборки мусора. Пакет был плотно набит черной собачьей шерстью.
– Баушка моя спрашивает, куда тебе шерсть-то? Есть кому спрясть?
– В областном центре бабушка одна есть. Она сама и прядет, и вяжет…
– Себе что-то заказать хочешь?
– Нет. Просто она мне услугу оказала. А я хочу ей услугой ответить. Ладно, Петрович, мне ехать надо. Поспешу я…
Снова пожав старческую руку, я взял мешок, и отправился в обратный путь, сам не пред-ставляя, что и у меня, возможно, если доживу, будет такая же изможденная рука…