СКАЧАТЬ

120 р.

След Сокола. Годослав. Том 2.

Книга доступна в форматах: FB2, PDF, EPUB, TXT.

Описание товара

Сергей Самаров — След Сокола. Годослав. Том 2.


Главный герой романа – Годослав, князь славянского племени бодричей (ободритов), чьи земли на западе граничили с империей Карла Великого, на севере – с датским королевством, подчинившим себе Швецию и Норвегию, и державшим в постоянном страхе Англию. Некогда могущественный славянский племенной союз ко времени, о котором рассказывается в романе, распался на несколько мелких княжеств. Княжество бодричей, сохранившее только название союза и гордость за дни былые, стало яблоком раздора между противоборствующими силами, не знающими себе равных во всей Европе, и равными по силам Восточной Римской империи.

Удивительная, драматичная и трагическая судьба князя Годослава каким-то образом осталась почти не замеченной русскими летописцами, хотя датские, германские, французские, византийские арабские и даже армянские хроники, пусть мельком, но описывают её. Скорее всего, произошло это по той причине, что корнями своими бодричи ближе к полякам и чехам, нежели к россиянам.

В русских же летописях (Иоакимова летопись) Годослав известен единственно, как отец Рюрика, будущего основателя многовековой русской царской династии. Рюрик сохранил герб отца: трезубец – геральдическое выражение атакующего сокола.

Второй том продолжает действие первого.

 

ТОМ ВТОРОЙ

 

                                                         ГЛАВА ПЕРВАЯ

 

– Меня ждёшь, княгинюшка?

Дражко подступил к Рогнельде с обычной своей полуулыбкой, о существовании которой можно было догадаться только по шевелению усов и по тону сказанного. Он всегда так разговаривал с ней, по-братски выказывая шутливо-повышенное уважение и любовь, потому что не мог себе позволить показывать их иначе, хотя хотел бы, очень хотел бы в действительности совсем иного. Но любое иное в его понимании граничило с предательством брата и князя. И потому князь-воевода даже в мечтах старался не выходить за поставленные самим собой границы. Только в снах вот, которые он контролировать был не в силах, в снах он приходил к Рогнельде, и она приходила к нему. И разговаривали они совсем иначе, и чувствовали они себя совсем иначе. А потом, проснувшись, Дражко не мог смотреть Годославу в глаза и страдал так, словно обманул и предал человека, которого искренне любил и уважал.

Рогнельда медленно повернула голову, словно только что заметила появление князя-воеводы, закончившего разговор с боярами, или же просто трудно оторвалась от тяжёлых дум, присутствие которых стало теперь нелёгким её ежедневным бременем, одновременным с приятным бременем естественным, уделом каждой женщины и матери. И кивнула.

У двери стояли стражник и глашатный Сташко. Если последний был в курсе событий, и даже принимал активное участие в них, то стражникам, всегда тесно связанным семьями с городом, ничего не рассказывали. А ту пару, что утром выпускала князя из задних ворот, категорично предупредили о необходимости держать язык на засове. Иначе Дражко обещал их за этот язык подвесить. А верность князя-воеводы слову все знали. На эту пару стражников надеяться было можно. Но лишних посвящать в тайную поездку Годослава не стоило. И потому князь взял Рогнельду под руку, и повёл в сторону.

– Пойдём, княгинюшка, к твоему мужу, там и поговорим втроём…

Они вышли к лестнице. Здесь тоже стоял на посту стражник.

– Чужого кого-то пропускал?

– Как можно, княже… Не велено! – зычно рыкнул постовой, – Только свои без конца снуют туда-сюда. И что им на месте не сидится…

Дражко с вопросом посмотрел на Рогнельду. Как же тогда прошёл к ней жалтонес? Она только показала взглядом на лестницу. Значит, случилось ещё что-то.

Непредвиденное…

И только в спальной светлице Годослава, когда они остались наедине, княгиня устало села в обитое знаменитым лионским бархатом кресло и уронила руки, словно силы полностью покинули её, беременную, ослабленную и все последние дни нервно вздрагивающую от любого резкого звука. Воеводе, мужчине и воину, самому стало больно смотреть на княгиню, на её синеватые мешки под глазами, говорящие о бессонной ночи, на красноватые белки глаз, показывающие частый в последнее время плач.

– Что случилось, сестрёнка? Тебе нельзя так переживать. Подумай о здоровье будущего князя бодричей, которого не будут звать Гуннаром…

Она посмотрела на него маленьким затравленным зверьком, И Дражко удивился, как и с чего вдруг эта высокая и статная женщина превратилась в непонятное запуганное существо. Неужели настолько сильно придавило её беспокойство, чтобы стать такой?

– Пока я думаю и беспокоюсь только о здоровье настоящего князя бодричей, которого зовут Годослав. И беспокоюсь о нём обоснованно. Очень беспокоюсь, имея к тому, как тебе известно, достаточные основания…

– Сон нехороший видела?

– Я не сплю днём. Кроме того, как Горислав со Ставром учат, дневные сны вестят о том, что ты должен в себе услышать, а не то, что есть в действительности. Всё гораздо хуже, Дражко… Всё так плохо, что я просто в растерянности…

Она опять посмотрела на воеводу. Да, он узнал этого зверька. Такое уже бывало не однажды, только не с людьми. Попавший в петлю, заяц так смотрит на охотника. Искоса, со страхом, но и с пониманием неизбежности.

– Говори.

– Мне передали пузырёк с ядом.

– Приходил жалтонес?

– Если бы так… Никакого жалтонеса я не видела.

– Тогда – кто?..

Рогнельда молчала с минуту, переживая ещё что-то, Дражко неведомое.

– Фрейя… – сказала, наконец. – Кормилица моей дочери… Она датчанка… Она передала. Она сказала те слова от отца…

– Ещё не легче! А ты-то ей так доверяла, ты-то в ней души не чаяла! – князь-воевода почти равнодушно говорил то, что должен был сказать, а сам мылено уже прокручивал изменившуюся ситуацию и лихорадочно соображал, чем эта ситуация может грозить им всем.

– Это всё пустяки. Это я пережила бы, потому что чужим не дано нас предать… В другом беда! Фрейя знает, что Годослав уехал, знает, куда он уехал, знает, зачем…

Дражко так резко нахмурился, словно уронил брови на глаза. Да, о Годославе ещё предстоит побеспокоиться, для этого ещё есть время, к тому же поехал он в сопровождении разведчиков Ставра, на которых положиться вполне можно. Но сейчас стоит побеспокоиться и о самой Рогнельде. Герцог Гуннар не прощает предательства. Он не пощадит даже родную дочь.

– Надо же, а такое красивое имя[1]… Фрейя знает, что это ты предложила Годославу назначить нового наследника? Знает?

– Нет. Когда мы с Годославом говорили об этом, Фрейя была в другой светлице, с моей и своей дочерьми. Но я хотела… Я хотела с ней поговорить… Сама хотела… Мы же с ней говорим обо всём. Просто ещё не успела…

Дражко вздохнул с таким откровенным облегчением, что даже Рогнельда это заметила.

– Что ты?

– Слава Свентовиту. Иначе она могла бы уже накапать те же капли и тебе, и маленькой княжне, которую кормит. Но подошло, кажется, время и нам действовать. Да… Я немедленно отправляю твою богиню красоты для беседы с нашим хозарским мастером.

Рогнельда явно испугалась так, словно это её Дражко пообещал отправить к палачу.

– Это… обязательно? – спросила, и снова посмотрела на князя-воеводу затравленным зверьком. Кормилицу ей, – понял без труда воевода, – было откровенно жалко. Конечно, княгиня привязалась к единственному в доме человеку, с которым говорила на родном языке, которому поверяла все свои думы. И, как ни суди, получается, что именно она, Рогнельда, отправляет молодую, красивую, близкую женщину, в руки палача. Дражко при этом только инструмент. – Нельзя ли просто поговорить с ней? Может быть, я сама спрошу…

– Тебе стоит, пожалуй, уже выбрать, кто тебе дороже – Годослав с маленькой княжной или кормилица, – жёстко сказал Дражко и увидел на глазах княгини слёзы. Это для него было сильнее, чем удар меча, и не было на левом плече щита, чтобы от слёз заслониться. – Хорошо. Вместе поговорим. В присутствии ката. Пусть она на него посмотрит и подумает, как тебе отвечать. И из дома она уже не выйдет. Где Фрейя сейчас?

– С дочкой.

– Я пошлю стражников. Пусть приведут её в подвал. Через двор, чтобы не видели бояре. Ты спускайся туда одна. Я пока займусь другим делом. Во дворе тебя догоню. С Фрейей без меня не разговаривай. Можешь всё дело испортить. Она по твоему виду всё поймёт, и сможет подготовиться.

Княгиня, полная растерянности, вышла, а князь-воевода прильнул к окну. С минуту он всматривался в торговые ряды на площади, потом увидел Сфирку и распахнул ставни. Разведчик заметил это сразу. Взгляды встретились, и Дражко подал знак.

Князь-воевода уже шёл во двор, когда с лестницы увидел, как разведчик вошёл во Дворец, и махнул рукой, приглашая того с собой. Когда Сфирка догнал, Дражко сразу спросил:

– И где твой долговязый лив?

Сфирка излучал довольство.

– Сидел, княже, внизу вместе с посольскими слугами. Наверх не поднимался, потому его и не повязали. Вроде как, и не за что пока. Да при наших сварливых боярах и не хотелось бы этого делать. Шум поднимут. Пять минут назад трое бояр ушло, жалтонес вместе с ними. Наши следом привязались. Теперь его не выпустят. Научены…Но будем ждать… Должно, сейчас была просто разведка… Может, и пузырёк с собой не брал… Он ещё придёт…

– Догнать! – вдруг рявкнул Дражко так, что Сфирка чуть не подпрыгнул. – Немедля догнать! Посылай людей! Надо, стражников – возьми. Скажи, я велел. Пусть коней берут. Догнать, и доставить к хозарину немедленно. Посылай людей, или сам с ними иди, но приведи мне этого лива. Я у хозарина буду. Прикажи не обращать на бояр внимания. Будут шуметь, дубьём по головам их, да с доброй душой, чтоб помнили…

Князь-воевода завёлся. Никогда ещё разведчик не видел его таким возбуждённым. Казалось, Дражко сейчас с лёгкой душой, чтоб помнил, и самого Сфирку огреет. И потому Сфирка побежал бегом. А воевода, чувствуя себя виновником переполоха, но нимало не смущаясь этим, вышел во двор, послал оттуда двух стражников наверх за Фрейей, и ещё одного отослал к княгине-матери с наказом с малолетней княжной посидеть и присмотреть, никого к ней не допуская. И велел стражнику рядом со старой княгиней оставаться, не покидая поста ни на минуту.

Он ещё успел зайти в пристрой, оттуда заглянул в нижнюю гостевую горницу, где совещались бояре. Их осталось только пятеро. Все со слугами. Причём, слуги вооружены. Без доспехов, но с мечами. Значит, не простые это слуги. Не те, которые горшки подносят и руку подают, чтоб с крыльца сойти. Это уже показалось странным и не понравилось Дражко.

– Где остальные? – спросил он так резко, что бояре растерялись. Они привыкли, что Дражко чаще валяет дурака и говорит полушуточками.

– Они это… – промямлил Мистиша.

– Что – «эта»? Где они?

– Отправились в посольский двор, к данам… Разведать надо, как там дела, как настроение. Чтобы подготовиться к встрече. А то, чем Чернобог не шутит, да и герцог Гуннар шуток не любит, ещё осерчает на нас за неуважение.

Ничего не сказав, Дражко вышел во двор. Отыскал сотника стражи.

– Сколько у тебя человек под рукой?

– Три десятка под копьём. По постам стоят. Два десятка отдыхают.

– Сколько быстро собрать можешь? Всех…

– Две сотни за четверть часа. И стрельцов сотню.

– Готовь всех. Быстро и без шума.

– Война? – осмелился спросить обычно беспрекословный стражник.

– Война! – сказал Дражко, нимало не сомневаясь, что война в самом деле уже началась. – И сразу поставь, сколько сочтёшь нужным, у нижней гостевой горницы…

– Где бояре? – удивился сотник, но удивился обрадовано, словно очень желал этого понятного для него приказа.

– Где бояре. Никого не выпускать, пока я с ними не поговорю. Слуг разоружить, оружие им не вертать, и впредь запретить слугам приходить в княжеский дворец оружными. Это мой указ и на сегодня и на будущее. Так и скажи боярам. Это мой указ!

Мимо него провели упирающуюся и ругающуюся на своём языке Фрейю. Она посмотрела на князя-воеводу со злобой, понимая, что только по его распоряжению в отсутствие Годослава могут с ней так обращаться. Однако стражники не слишком и грубо тащили женщину. А на неё следовало бы перед допросом и страха нагнать.

– Что ты с ней в игрушки играешь. Будет упираться, ткни её копьём под зад… – подсказал Дражко стражнику, и усы его опять изобразили улыбку.

Не понимающая славянскую речь Фрейя сразу и вдруг, словно прозрела, всё поняла, и пошла без сопротивления. Однако стражники её запястий не выпустили. Но Фрейя теперь тактику переменила, и посмотрела через плечо на воеводу совсем другим взглядом, как только женщина может смотреть на мужчину.

– Что ты хочешь от меня, воевода? – спросила по-датски, пытаясь изобразить задор, хотя страх заставил её голос трепетать. – Может быть, я смогу это дать тебе без насилия…

– Я тебе сейчас объясню это, – ответил Дражко.

– А что скажет на твоё поведение княгиня?

– И это ты сейчас тоже узнаешь.

Он осмотрел двор, увидел, как высыпали из охранной избы стражники, часть сразу побежала бегом во дворец, трое встали у дворового выхода из пристроя к гостевой горнице. Теперь можно быть спокойным за бояр, никто их не обидит.

На подвальную каменную лестницу вышел кузнец в кожаном фартуке, держа в одной руке два молота, в другой большие клещи. Насчёт кузнеца Дражко не распоряжался. Значит, его вызвал сам хозарин Ероха. Следом за кузнецом к лестнице подошёл толмач. Кат не владел датским языком. Он и по-славянски-то говорил плохо. За десять лет рабства из-за своей мрачной натуры так и не удосужился обучиться.

Теперь уже и Дражко пора. Время дорого, а основные распоряжения уже отданы…

Он спустился в нижний этаж, под самое основание закладки Дворца Сокола. Мрачные и сырые каменные глыбы основания здания освещались кровавым светом факелов, развешанных по стенам предельно далеко один от другого. Уже это навевает жуть и страх. За каждой из десяти тяжёлых, окованных металлическими пластинами дверей клети без окон. За самой последней, самой глухой, одиннадцатой дверью в торце коридора, не клеть, а мастерская ката, как он сам называл это место. Себя хозарин звал мастером…

Князь-воевода не торопился, он чувствовал неуютность, потому что никогда раньше не присутствовал при пытках, и даже испытывал к ним неприязнь. Воин всегда считает себя выше палача. Но обстоятельства заставили и через это пройти. Дражко толкнул дверь ногой.

– Что я сделала, княгиня? В чём я провинилась? – не плакала, не молила о пощаде Фрейя. Голос её был возмущённый, требовательный, почти обвиняющий.

– Это ты сама нам сейчас расскажешь, – пообещал ей Дражко, спускаясь по внутренней каменной лестнице в пять ступеней. – Ероха умеет разговорить любого человека. Даже самого сильного мужчину…

Она обернулась. И всё поняла. И, к общему удивлению, зло засмеялась.

– Ладно. Пусть вы, глупые мужчины, так думаете. Но ни один мужчина не сможет перенести боль, как переносит её женщина. Боги научили женщину рожать, и дали ей умение терпеть. Ни один мужчина… Слышите, вы… А через час во дворец приедет герцог Гуннар. Он обязательно спросит у своей дочери, где Фрейя… Он же спрашивал в первый вечер?

В этом-то и была её ошибка. Слишком Фрейя привыкла считаться со значением герцога Гуннара, чтобы бояться бодричей, которых она в душе презирала. Но эти слова кормилицы придали решительности и Рогнельде.

– Да, Фрейя… Я помню… Отец спрашивал о тебе. Спрашивал, как ты справляешься с работой, спрашивал, как здоровье моей дочери и как здоровье твоей… – вдруг вспомнила Рогнельда, но заговорила она уже совсем без жалости, нечто заподозрив. – Почему он спрашивал о тебе, ответь мне, Фрейя? Почему мой отец спрашивал о тебе, о таком ничтожном для него человеке, так настойчиво?

– Я – ничтожная!.. Пора бы тебе и самой догадаться! Потому что это именно он послал меня к тебе. Потому что моя дочь – твоя сестра… – выпалила кормилица с ненавистью и с истеричным смехом. – Ты её место занимаешь. Твоё место могло бы принадлежать моей дочери… Но в сердце Гуннара ты всё равно ничего не значишь. Он придёт сюда, и заберёт меня и нашу дочь. И ничего вы не посмеете возразить, иначе он вас уничтожит вместе с вашим вонючим княжеством.

Дражко вдруг засмеялся. Открыто и весело, совсем не наигранно. И даже усы этот смех не прятали, не превращали в гримасу. Фрейя испуганно в сторону шарахнулась, и Рогнельда, растерянная, посмотрела на князя-воеводу удивлённо.

– Ты сама не знаешь, Фрейя, насколько ты права… – Дражко задорно зашевелил усами.

– О чём ты говоришь? – огрызнулась кормилица, и лицо её стало острым и злобным, нос сморщился, зубы блеснули под приподнятой верхней губой, словно у оскалившейся крысы.

– Я говорю о том, что через час ты свидишься с герцогом Гуннаром.

– Я знаю это. Мне так сказал его человек, – Фрейе показалось, что она уже одерживает победу над этими славянами. А как же ей не одержать победу, когда за её спиной такая сила, как герцог Гуннар, один из самых влиятельных людей в Дании.

Ещё десять минут назад Дражко не предвидел, что решится на это. Хотя такое решение давно в воздухе витало. И воевода мысленно не однажды возвращался к нему. И Годослав об этом тоже думал, – видел и понимал Дражко во время последнего разговора с князем. Но произнести мысли вслух Годослав всё же не решился. А сейчас вдруг Дражко стало ясно, что это следует сделать обязательно. Это необходимо сделать по простой логике. Княжество бодричей уже всё целиком, вместе с князем и княгиней, вместе со своей столицей Рарогом, вместе со всем народом прыгнуло через пропасть. И чтобы удачно приземлиться на другой стороне, следует избежать удара в спину. А такой удар готовится.

– Я знаю, Фрейя, что через час ты будешь висеть в этой камере на цепях, а рядом с тобой будет корчиться от боли герцог Гуннар. И вы оба будете очень много говорить, будете много вспоминать каждый в отдельности, и помогать друг другу восстановить в памяти забытое.

– Что? Герцог Гуннар… – не смогла поверить услышанному Фрейя. – Да кто же решится…

– Дражко… – строго сказала Рогнельда, но продолжить не осмелилась. Она тоже поняла, что вместе с княжеством, вместе с мужем летит над пропастью. И невозможно повернуть назад. Невозможно остановиться, иначе погибнешь.

– Я уже решился и отдал приказ. Можешь, Фрейя, успокоиться. Герцог не бросит тебя умирать в одиночестве. Вы умрёте вместе под пытками. И будете стараться умереть быстрее, чтобы меньше мук перенести. Наш кат умеет продлить жизнь своим жертвам. Правда ведь, Ероха?

– Правда, княже… – страшно заулыбался кат всем своим лунообразным азиатским лицом.

Только тут Дражко заметил, что он говорит по-датски, Фрейя говорит по-датски, Рогнельда говорит по-датски, а толмач переводит весь разговор палачу и кузнецу. Потому палач и ответил. Но теперь это уже не имело значения, потому что Дражко решился.

– О, моя бедная дочь… – Фрейя в слезах упала на колени перед Рогнельдой. – Не убивайте мою дочь! Княгиня, это же твоя сестра…

Рогнельда посмотрела на Дражко. Она поняла, что в данной ситуации не она решает, а он.

– Мне было бы проще принести твою дочь сюда, – сказал Дражко. – Наш Ероха умеет разговаривать и с маленькими детьми. Даже с грудными, чтобы развязать язык матери. Правда ведь, Ероха?

– Правда, княже…

Маленькие поросячьи глазки палача даже заблестели от предвкушения представляемой пытки.

Дражко содрогнулся. Он предпочёл бы десять раз умереть, чем один раз попасть в руки мастера Ерохи.

– И потому я предлагаю тебе сразу, сейчас и здесь всё рассказать, чтобы не пришлось отдавать Ерохе твою дочь.

– А что с ней теперь будет? – Фрейя взвыла, запустив пальцы в густые белокурые волосы.

– Если мать пожалеет дочь, княгиня Рогнельда возьмёт, я думаю, сестру на воспитание… – даже для Дражко неожиданно, твёрдо сказала Рогнельда.

– Я всё скажу… – Фрейя, вся в слезах, упала на земляной пол. – Я всё скажу, княгиня…

Её маленькие кулаки застучали по сырому земляному полу, не издавая звуков.

Дражко прошёл вперёд и склонился над женщиной. С другой стороны тяжеловесной походкой, враскачку, к ней же придвинулся Ероха, поигрывая в руке многохвостой плёткой, в оконечности каждого хвоста которой были вплетены острые мелкие крючки.

Фрейя вся задрожала, переводя взгляд с князя-воеводы на ката и обратно.

– Вот и рассказывай… У нас к тебе много вопросов…

– Спрашивай, князь…

[1] Фрейя – самая прекрасная из богинь скандинавского пантеона. Чем-то сродни древнегреческой Афродите (римской Венере).